не закончен.

   

идет



...Из бессловесной пустоты вылуплялись планеты и звезды. И каждая вещь была вызвана своим словом,
и слово было делом.

– Судебным делом, – поправляет меня Хозяин. – Ты слышишь, сочинитель! Уж если слово – так обвинительное слово. Уж если дело –
судебное дело. Слово и дело!

Я слышу.

Суд идет, суд идет по всему миру. И... всех нас, сколько есть вместе взятых, ежедневно, еженощно ведут на суд и допрос. И это зовется историей.

Абрам Терц. «Суд Идет»

 

Они продолжают нас

ре-пре-ссировать!

Тюрьмы и лагеря не закрыты! Это ложь!

Это газетная ложь! Нет никакой разницы: мы в тюрьме или тюрьма в нас!

Николай Аржак. «Искупление»

35 лет назад гласности суда над Аржаком (Даниэлем) и Терцем (Синявским) потребовала группа советских граждан, которая 5 декабря 1965 года собралась на Пушкинской площади.

 

В количестве 50-60 человек, преимущественно студентов различных вузов и техникумов, молодых сотрудников некоторых научно-исследовательских учреждений, а также лиц без определенных занятий.

В 18 часов 30 минут отдельные участники сборища под флагом соблюдения гражданских свобод начали выкрикивать демагогические лозунги. Один из участников сборища Вольпин (Есенин) А.С., младший сотрудник института научно-технической информации при Академии наук СССР, душевнобольной, пытался развернуть принесенный с собой лозунг: «Уважайте Конституцию (Основной закон) Союза ССР». Кроме того, у участников сборища имелось еще два лозунга: «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем!» и «Свободу В.К.Буковскому и другим, помещенным в психиатрические больницы в связи с митингом гласности» (Буковский, без определенных занятий, и Вишневская, учащаяся 10 класса 710 средней школы, являются душевнобольными и несколько дней назад с согласия родителей помещены на излечение в психиатрическую больницу).

Из записки Председателя КГБ В.Е.Семичастного в ЦК КПСС

(6 декабря 1965 г.)

 

Из воспоминаний

Владимира Буковского

<…> Второго декабря, только я успел отдать последнюю пачку обращений одному из смогистов (лит. объединение «Самое Молодое общество Гениев») в кинотеатре «Москва» на площади Маяковского, как при выходе на улицу меня окружила целая толпа агентов КГБ. Они почему-то считали, что я вооружен, и буквально тряслись от страха. Плотно сжав меня со всех сторон так, чтобы я не успел даже рукой шевельнуть, посадили в уже ожидавшую «Волгу». С боков двое, впереди, рядом с шофером, начальник опергруппы.

– Руки вперед, на спинку сиденья. Не двигаться, не оглядываться.

– Закурить можно?

– Нельзя.

Привезли в ближайшее отделение милиции. Обыскали. Как назло, один экземпляр обращения оставил я себе, чтобы сделать еще копии. Больше ничего не нашли.

<...> Минут через двадцать вызвали в кабинет. За столом женщина в пальто. Перед ней бумаги какие-то и мой экземпляр обращения.

– Здравствуйте. Садитесь. Как себя чувствуете?

<...> – А, понятно психиатр.

– Мы вас госпитализируем по распоряжению главного психиатра города Москвы.

 

Рассказывает Юлия Вишневская

Потом повезли в больницу в Кащенко, в детское отделение. Меня там держали, я думаю, месяца полтора–два. Особенно не лечили. Что-то давали, но я выплевывала. Меня там матом научили ругаться, до этого не ругалась, курить не давали. Ко мне относились лучше, чем к психам. Давали понять, что я другое дело. Они были невероятно советские врачи. Очень плохо относились к больным детям.

Что я тогда об этом думала? Думала, что это очень большое безобразие и что это нарушение прав человека.

 

Рассказывает Владимир Батшев

Как и положено по первому разу, я пробыл в дурдоме 21 день. Там меня кололи всякой гадостью, а потом приходили гэбэшники и начинали меня допрашивать, надеясь, что, будучи не в себе от лекарств, я все расскажу. Но у меня была хорошая школа. Буковский меня научил: о том, о чем нельзя говорить,– не думать и тогда ни в каком состоянии этого и не скажешь. И я ничего не сказал, не проговорился.

Выписали меня с диагнозом: параноидальный синдром. Поставили на учет.

Из записки В.Е.Семичастного
от 6.12 1965 г.

Принятыми мерами удалось предотвратить активные попытки отдельных участников сборища вызвать беспорядки и выступить с демагогическими заявлениями.

С помощью заранее подготовленного комсомольско-оперативного наряда и дружинников было задержано и опрошено в городском штабе народных дружин 28 человек. В числе задержанных: 11 студентов, 11 молодых специалистов, 1 рабочий, остальные без определенных занятий; 12 задержанных являются членами ВЛКСМ.

Необходимо отметить, что среди наиболее активных участников сборища 7 человек, известных как душевнобольные: четверо из них (Вольпин (Есенин), Галансков, Титов, Хаустов) и ранее принимали участие в различных антиобщественных проявлениях.

Сборищу у памятника Пушкину предшествовало распространение в высших учебных заведениях и молодежных клубах анонимного обращения с призывом принять участие в «митинге гласности»...

 

Гражданское обращение

Несколько месяцев тому назад органами КГБ арестованы два гражданина: писатели А.Синявский и Ю.Даниэль. В данном случае есть основания опасаться нарушения закона о гласности судопроизводства. Общеизвестно, что при закрытых дверях возможны любые беззакония и что нарушение закона о гласности (ст. 3 Конституции СССР и ст. 18 УПК РСФСР) уже само по себе является беззаконием. Невероятно, чтобы творчество писателей могло составить государственную тайну.

В прошлом беззакония властей стоили жизни и свободы миллионам советских граждан. Кровавое прошлое призывает нас к бдительности в настоящем. Легче пожертвовать одним днем покоя, чем годами терпеть последствия вовремя не остановленного произвола.

У граждан есть средства борьбы с судебным произволом, это «митинги гласности», во время которых собравшиеся скандируют один-единственный лозунг «Тре-бу-ем глас-но-сти су-да над...» (следуют фамилии обвиняемых), или показывают соответствующий плакат.

Какие-либо выкрики или лозунги, выходящие за пределы требования строгого соблюдения законности, безусловно являются при этом вредными, а возможно, и провокационными и должны пресекаться самими участниками митинга. Во время митинга необходимо строго соблюдать порядок. По первому требованию властей разойтись следует расходиться, сообщив властям о цели митинга.

Ты приглашаешься на митинг гласности, состоящийся 5 декабря с.г. в 6 часов вечера в сквере на площади Пушкина, у памятника поэту.

Пригласи еще двух граждан посредством текста этого обращения.

Традиционно считается, что «митинг гласности» стал событием, вызвавшим к жизни правозащитное движение в СССР, хотя многие современники и активные его участники оценивали это событие несколько иначе.

Для одних, например, рычагом, перевернувшим коммунистическую вселенную, оказалась апелляция к праву как к инструменту гражданской (а для некоторых даже политической) борьбы, придававшая акции определенную «легитимность» и не позволившая властям применить репрессии к ее участникам.

 

Из воспоминаний

Владимира Буковского

...– Вы же советский человек, говорит с напором сотрудник КГБ, а значит, должны нам помочь.

И что ты ему скажешь?

Если не советский, то какой? Антисоветский?

А это уже семь лагерей и пять ссылки...

Между тем, доказывал Вольпин, никакой закон не обязывает нас быть «советскими людьми». Гражданами СССР другое дело. Гражданами СССР все мы являемся в силу самого факта рождения на территории этой страны. Однако никакой закон не обязывает всех граждан СССР верить в коммунизм или строить его... Граждане СССР обязаны соблюдать писаные законы, а не идеологические установки.

 

Власть, однако, тоже осознала проблему, которую создает протест, введенный в правовые рамки:

 

Из записки Председателя КГБ В.Е.Семичастного и Генерального Прокурора СССР Р.А.Руденко.

8 июня 1966 г.

Попытка организации групповых выступлений, направленных против мероприятий органов власти, и распространение клеветнических измышлений, порочащих советский государственный строй, представляют большую общественную опасность, но наше законодательство не предусматривает ответственность за подобные умышленные действия, совершаемые без цели подрыва или ослабления Советской власти...

На практике эти действия квалифицируются или как антисоветская агитация и пропаганда, или как хулиганство, хотя для такой квалификации в большинстве случаев отсутствуют достаточные основания.

 

...и решила эту проблему по-своему. 15 сентября 1966 г. ЦК КПСС одобрил

 

Проект Указа
Президиума Верховного Совета РСФСР

О внесении дополнения

в Уголовный кодекс РСФСР

Президиум Верховного Совета РСФСР постановляет:

Дополнить главу девятую «Преступления против порядка управления» Уголовного кодекса РСФСР статьями 1901, 1902 и 1903 следующего содержания:

«Статья 1901. Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй.

Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, равно изготовление или распространение в письменной или иной форме произведений такого же содержания, наказывается лишением свободы на срок до трех лет, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до ста рублей.

Статья 1902. Надругательство над Государственным гербом или флагом.

Надругательство над Государственным гербом или флагом СССР, РСФСР или другой союзной республики наказывается лишением свободы на срок до двух лет, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до пятидесяти рублей.

Статья 1903. Организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок.

Организация, а равно активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок или сопряженных с явным неповиновением законным требованиям представителей власти, или повлекших нарушение работы транспорта, государственных, общественных учреждений или предприятий, наказывается лишением свободы на срок до трех лет, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до ста рублей».

Председатель Президиума
Верховного Совета РСФСР

Секретарь Президиума
Верховного Совета РСФСР

 

А вот другая трактовка: событие надо рассматривать как звено в цепи аналогичных выступлений нонконформистской творческой молодежи. Его следует поставить в один ряд с такими явлениями, как попытка студентов провести митинг на площади Искусств в Ленинграде в 1956 г., поэтические чтения на «Маяковке» в 1958–1961 гг. или как предшествующие публичные акции неофициального литературного объединения СМОГ. Кстати, некоторые смогисты приняли активное участие в распространении «Гражданского обращения», и именно на них и связанных с ними людей обратила особое внимание госбезопасность в дни, предшествовавшие демонстрации.

Материалы партийно-комсомольских проработок, проходивших в МГУ после 5 декабря, показывают, что некоторые студенты, оказавшиеся на площади, мотивировали свое появление там дошедшей до них информацией об очередной акции СМОГ.

 

Из протокола № 8 заседаний Бюро комитета ВЛКСМ МГУ от 15 декабря 1965 г.

Дранов: Я узнал в среду, что организовывается «некое» собрание. Когда я спросил, что это будет за собрание, мне ответили, что оно устраивается смогистами и что оно будет заслуживать внимания. Конкретно о мотивах я узнал в понедельник. Раньше я слышал о Синявском.

Мы решили пойти посмотреть. Мое отношение к смогистам было отрицательное. Поскольку я литературовед, мне было интересно взглянуть на людей, с которыми я не согласен.

 

Даже если предположить, что эти объяснения просто «отмазка» (ссылка куда более безопасная, чем признание участия в коллективном гражданском протесте), все равно эти упоминания не были случайными.

Молодежный характер митинга и то, что многие восприняли его как выступление в защиту именно творческой свободы, не подлежат сомнению. Вполне обоснованным является также взгляд на «Митинг гласности», как на протест против возобновления уголовных репрессий по политическим мотивам (так общественное мнение восприняло арест двух литераторов). «Митинг гласности» был лишь первой открытой акцией протеста в связи с делом А.Синявского и Ю.Даниэля; за ним последовали другие, не столь публичные по форме, но также получившие широкую огласку благодаря самиздату и передачам зарубежного радио.

Из участников митинга немногие лично знали арестованных или читали их «криминальную» прозу. Тем не менее, как мы видим из публикуемых материалов, перед 5 декабря много дебатировался вопрос о том, как повлияет на судьбу подследственных столь необычная для СССР 1960-х гг. форма протеста. Так что не исключен и такой вариант мотивации, как попытка добиться освобождения или, по крайней мере, смягчения участи арестованных. Впрочем, больше обсуждалось, не повредит ли им этот митинг, чем вопрос о возможных положительных последствиях.

 

Рассказывает Людмила Поликовская

О том, что 5 декабря на Пушкинской площади состоится демонстрация в защиту Синявского и Даниэля, у нас на факультете знали многие. Откуда?

Кажется, были какие-то листовки, но я их не помню. И, кажется, одну такую листовку я нашла в своем почтовом ящике (мы жили тогда прямо напротив Пушкинской площади), ни содержания, ни ее внешнего вида не помню совершенно, лишь смутно помню сам факт.

Никаких колебаний идти или не идти у меня не было. Я однозначно знала, что пойду. И не потому, что была такая уж безумно смелая или уж очень переживала за Андрея Донатовича (Синявского) или Юлия Марковича (Даниэля).

Я не только не была знакома с ними лично, но не читала ни одной строчки ни Абрама Терца, ни Николая Аржака и даже, к стыду своему, Синявского (хотя студентке 4-го курса филфака надо было бы знать его литературоведческие работы).

Но к этому времени я уже хорошо понимала: большевики зло, страной правит банда, и если эта банда кого-то преследует, то мои симпатии, конечно же, на стороне гонимых.

 

Из книги «Синявский и Даниэль на скамье подсудимых». Нью-Йорк: Международное литературное общество, 1966.

В помещении Московского областного суда 10 февраля 1965 г.
в 10 часов утра начался суд. Слушалось дело А.Д.Синявского и Ю.М.Даниэля, привлеченных к уголовной ответственности по статье 70, ч.1 УК РСФСР, которая гласит:

«Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или оскорбления Советской власти, либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы того же содержания наказывается лишением свободы на срок от 6 месяцев до 7 лет и ссылкой на срок от 2 до 5 лет или без ссылки, или ссылкой на срок от 2 до 5 лет».

В зале суда почти сплошь мужчины. Вход только по пригласительным билетам на каждое заседание билеты другого цвета, – которые дважды проверяются один раз при входе в здание, другой при входе на лестницу, ведущую в зал, причем второй раз с предъявлением паспорта, который тщательно проверяется. На улице, во дворе, в вестибюле везде милиция и судебные распорядители.

 

Краткое изложение
обвинительного заключения:

«В США, Франции, Англии и других капиталистических странах широкое распространение получили произведения так называемого «советского литературного подполья». Империалистическая реакция ищет подрывные методы в области идеологии, чтобы компрометировать советский народ, наше государство, Коммунистическую партию СССР и ее политику. В этих целях используются антисоветские клеветнические произведения подпольных литераторов, которые выдаются враждебной пропагандой за рассказывающие правду о Советском Союзе.

К таким сочинениям принадлежат повести «Суд идет» и «Любимов» и статья «Что такое социалистический реализм» Абрама Терца, а также произведения Николая Аржака «Говорит Москва», «Руки», «Искупление» и «Человек из Минапа».

Органами государственной безопасности установлено, что под псевдонимом Абрама Терца скрывался А.Д.Синявский, а под псевдонимом Николая Аржака Ю.М.Даниэль.

 

<.…> Судья: Подсудимый Синявский, признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях полностью или частично?

Синявский: Нет, не признаю, ни полностью, ни частично.

Судья: Подсудимый Даниэль, признаете ли вы себя виновным в предъявленных вам обвинениях полностью или частично?

Даниэль: Нет, не признаю, ни полностью, ни частично».

 

Из последнего слова Даниэля:

Я хочу попросить прощения у всех близких и друзей, которым мы причинили горе.

Я хочу еще сказать, что никакие уголовные статьи, никакие обвинения не помешают нам Cинявскому и мне чувствовать себя людьми, любящими свою страну и свой народ.

Это все.

Я готов выслушать приговор.

И, наконец, для многих пришедших на площадь участие в митинге было по сути актом самовыражения и самоосвобождения; мотив, который чуть позже станет определяющим фактором в формировании диссидентского мировоззрения.

 

Рассказывает Ирина Якир

Что до меня, то я не понимала, чем это может кончиться. Я об этом просто не думала. Вообще в юности редко думаешь о чем-нибудь серьезном.

Я пришла, встала в стороне. Я ведь пошла без разрешения. В доме было сказано: не ходить и об этом вообще забыть. У нас дома было авторитарное правление: отец решил не ходить, значит, никто не идет.

Кроме того, я органически не переношу публичные действа. Потом я много раз ходила 5 декабря на демонстрации на Пушкинскую площадь, и всякий раз это было для меня большим мучением.

Видела каких-то отдельных знакомых, сейчас даже не помню, кого. Двух-трех человек. Тошку Якобсона помню, я с ним была знакома с детства.

Успела увидеть лозунги, но прочитать их уже не успела. То, что бросались и хватали, меня не удивило. Для моего сознания это привычная картина, хотя бы в силу того, что я росла в ссылке. Я видела, как бьют, хватают, и мою нежную душу это не потрясло. Хотя я этого не ждала и не знала, чем это может кончиться, а как раз думала, что хватать не будут.

А.Амальрик определил диссидентство как поведение свободного человека в несвободной стране. В этом смысле, как стиль жизни множества одиночек, оно существовало в СССР всегда.

А 5 декабря создало важный прецедент коллективного диссидентского поступка, обозначившего возможность появления открыто действующих независимых общественных движений, в том числе и правозащитного.

 

* * *

Однако отношение к предстоящей акции ее основного инициатора и организатора, Александра Сергеевича Вольпина, по существу не совпадало ни с одной из вышеизложенных позиций.

 

Из рассказа Александра Вольпина

От Наташи (Садомской) где-то в октябре я узнал о ходе дела Синявского и Даниэля. И я ей сказал, что читать эти произведения не буду. Я иду на митинг, не читая этих вещей. Меня интересует не литература. Вообще, если кто хочет устраивать литературный митинг, то пусть устраивает, только в другом месте. Речь идет о процессуальной статье требовании гласности судопроизводства. Она нужна в данном случае двум писателям.

А какие они писатели хорошие или плохие,– я не знаю. Кроме того, это первая демонстрация такого рода, а следующая может быть вовсе не по поводу писателей. Не надо быть писателем для того, чтобы состоялась такая демонстрация.

Будучи человеком ответственным, Вольпин, разумеется, не мог скидывать со счетов вопрос о том, какие последствия возымеет демонстрация для судьбы арестованных.

Однако требование гласности суда над ними он считал более важным и уместным, в том числе и для самих арестованных, чем требование их немедленного освобождения.

Первое более соответствовало его правовым и нравственным воззрениям, чем второе.

Александру Сергеевичу не чужды были и сомнения, связанные с судьбой учащейся молодежи, участвовавшей в демонстрации.

 

Из протоколов заседаний бюро Комитета ВЛКСМ МГУ

СЛУШАЛИ: Персональное дело студента I курса биолого-почвенного ф-та С.Н.

ПОСТАНОВИЛИ: Исключить из рядов ВЛКСМ С.Н., студента I курса биолого-почвенного ф-та, за политическую незрелость, проявленную в участии в антисоветском митинге на Пушкинской площади 5 декабря 1965 г.

СЛУШАЛИ: Персональное дело Г.Н., студентки 5 курса ф-та журналистики.

ПОСТАНОВИЛИ: Исключить Г.Н. из рядов ВЛКСМ и просить деканат поставить вопрос о профессиональной пригодности за политическую незрелость, проявленную в участии в антисоветской демонстрации на Пушкинской площади 5 декабря 1965 г.

СЛУШАЛИ: Персональное дело студента ф-та журналистики (4 курс) Н-ва.

ПОСТАНОВИЛИ: За политическую близорукость, за беспринципность, проявленные во время антисоветской демонстрации на пл. Пушкина 5 декабря, исключить Н-ва из рядов ВЛКСМ.

Создается впечатление, что идеальным для Вольпина был бы митинг, состоящий из одного участника его самого. Но он не считал себя вправе никого ни уговаривать, ни отговаривать, ни, тем более, искусственно отсекать от участия в активных действиях. Об этом свидетельствует сам факт наличия «Гражданского обращения» и его широкое распространение. Вольпин категорически отрицал специфически «литературный» характер дела. С его точки зрения, совершенно все равно, писатели Синявский и Даниэль или нет, хорошие они писатели или графоманы и даже собираются ли их судить за литературное творчество или за политический протест.

* * *

Оценка смысла и значения произошедшего 5 декабря 1965 г. на Пушкинской площади не может тем не менее опираться исключительно на восприятие автора этой идеи. Подобно тому как «Гражданское обращение» из трактата о праве (в архиве «Мемориала» хранятся копии черновиков этого документа; один из них занимает 12 листов, исписанных мелким почерком с обеих сторон) трансформировалось в листовку; подобно тому как лозунг с требованием гласности суда над Синявским и Даниэлем был уже в день демонстрации дополнен лозунгом «Уважайте Конституцию!» точно так же трансформировалась основная идея демонстрации в сознании ее организаторов и участников.

* * *

Общественное мнение довольно быстро восприняло лозунги и способ действий демонстрантов как нечто совершенно новое в уже отчетливо осознаваемом к середине 1960-х гг. противостоянии либеральной интеллигенции и государственной власти. Именно эта концепция в итоге возобладала. Сама возможность публичного протеста против беззакония и произвола поразила воображение многих. Переворот в представлениях о границе возможного и стал тем психологическим фундаментом, на котором выросло независимое общественное движение конца 1960-х начала 1980-х гг., движение, принципы которого гласность, ненасилие, апелляция к праву, – по крайней мере внешне совпадали с лозунгами демонстрантов. Уже в декабре 1966 года митинг был успешно повторен, а затем превратился в традицию и даже обрел собственный ритуал. Это вовсе не значит, что его гражданская значимость потерпела какой-то ущерб. Напротив, ежегодные 5 минут молчания с непокрытыми головами у памятника Пушкину, освященные традицией, приобрели общественное звучание более общего характера, чем та, первая, конкретная демонстрация, проведенная по конкретному поводу. «Митинг гласности», превратившись в «митинг молчания», стал символом правозащитного движения.

Печатается по материалам брошюры «Пятое декабря 1965 года»,

изданной к 30-летию Движения

в защиту прав человека в СССР.

Москва: «Мемориал», 1995.

Полный текст можно найти в Интернете по адресу: http://www.memo.ru/history/diss/books/5dec/index.htm

Фотографии из книги «Синявский и Даниэль на скамье подсудимых». Нью-Йорк: Международное литературное общество, 1966.